Article

Церкви и тюрьмы сравняем с землей

Фраза «Церкви и тюрьмы сравняем с землей» — это единственное, что мне запомнилось в старой книжке про советских школьников, отважно разоблачавших коррупцию в районной автобазе, которую я прочитал лет семнадцать назад. Я не помню названия книги, имен персонажей, деталей сюжета и даже контекста, в котором кто-то из героев произнес эту странную фразу, но само выражение забыть не смог. (Много лет спустя я узнал, что это строчка из песни «Белая Армия, черный барон»).

Как это часто бывает в детстве, случайный обрывок воспоминаний настолько оседает в сознании, что начинает определять бытие. Иногда это выражается в ностальгии (помните запах травы во дворе после дождя? а стук колес электрички по пути в деревню? цвет маечки юной подружки, с которой вы целуетесь в кустиках?), иногда приводит к психологическим травмам, а в моем случае шесть прочитанных когда-то слов определили историю моих отношений с религией.

Я не всегда был атеистом. Меня крестили в девяностом, кажется, году, на волне актуального для позднего Советского Союза поиска дороги к храму. Не уверен, что кто-то спрашивал тогда о моем желание присоединиться к православию, но, полагаю, я был не против. Мне была интересна религия, убранство церкви и быт священников (единственное четкое воспоминание о процессе крещения — выглядывающие из-под рясы джинсы и белые кроссовки на ногах батюшки; это очень меня тогда позабавило). Я с удовольствием читал «Библию для детей» (есть подозрение, что большинство моих соотечественников ей же и ограничили свое религиозное образование) и репринт дореволюционной детской книжки про отечественную историю, где жизнеописания царей соседствовали с рассуждениями о роли веры в укреплении Руси.

В то время вынесенную в заголовок этой заметки фразу я понимал как свидетельство антирелигиозных гонений в СССР, как признак ограниченности мышления моих сверстников, живших лет 30-40 назад. Прошли годы, прежде чем я начал воспринимать ее иначе.

Впервые мое религиозное чувство пошатнулось в 2000 году. Во время учебы в Швеции я попал на две службы в протестантских храмах. Отсутствие суеты, безумных старушек, специфического запаха и терпимость к представителям любых религий сильно контрастировали с привычной мне ортодоксальной рутиной. Последующие визиты в православные церквушки убедили меня в том, что эта дорога к храму не моя.

Параллельно с этими исканиями я много читал, книги по физике, палеонтологии, философии, мифологии и истории занимали все больше места на полках. «Путеводитель по Библии» Азимова объяснил мне происхождение лежащих в основе христианства мифов и помог десакрализировать «Священное Писание». Растущее отвращение к ОАО «РПЦ» и вовремя прочитанная книжка Докинза окончательно превратили меня в атеиста.

А теперь вернемся все-таки к строчке из старой революционной песни. Что она означает и почему кажется мне такой актуальной сегодня?

Самое очевидное объяснение — «давайте разрушим здания храмов и тюрем» — представляется мне ненужным упрощением. В конце концов, многие такие здания — памятники архитектуры, их нужно сохранить. К слову, новосибирские девелоперы, очевидно, понимают призыв к разрушению буквально: старое здание пересыльной тюрьмы снесено, освободив место будущему бизнес-центру. Впору начать беспокоиться о судьбе церквей и мечетей, как бы застройщики и до них не добрались.

Другое простое толкование, подразумевающее физическое уничтожение духовенства и полицейских, мы решительно опускаем, как разжигающее ненависть к неприкасаемым сегодня социальным группам.

Что же нам остается? Остается, как водится, читать между строк.

Я понимаю предложение сравнять с землей тюрьмы и церкви как крик о помощи, обращенный ко всем думающим людям. Это крик о важности свободы — не только физической, но и нравственной. Только сравняв с землей внутренние тюрьмы и выдуманные храмы, отказавшись от стереотипов и предрассудков, выпустив из СИЗО девочек в масках и прекратив гонения на искусство, только посмотрев на мир — вероятно, впервые в жизни — без шор и розовых очков, можно обрести настоящую свободу, которая, как говорил когда-то один политический деятель, все-таки лучше, чем несвобода.

И тогда наверняка вдруг запляшут облака. Впрочем, это уже строчка из другой песни.

Article

Покинутая земля

print-land

Когда в июне две тысячи пятого года дед предложил съездить с ним в Тверскую область, чтобы побывать на могиле его отца, моего прадеда, я, конечно, согласился. С одной стороны, я хотел отдать дань памяти предку, с другой — меня всегда привлекали места, в которых раньше бывать не доводилось. Но, как это часто бывает, поездка, задумывавшаяся едва ли не туристической, превратилась в путешествие не только в географию, но и историю страны.

В Тверской области меня, выросшего в тепличных условиях большого города, поразили не столько красота пейзажей, сколько удивительные особенности местного быта. Например, на вокзале в городке Нелидово — райцентре, в центральной гостинице которого мы с дедушкой остановились — не было компьютера, и кассиры оформляли билеты вручную, так, как это делали, наверное, в позапрошлом веке.

Процесс выглядел следующим образом: тетушка-кассир на станции Нелидово звонила в Великие Луки, диктовала паспортные данные пассажира, уточняла наличие мест, получала номера билетов и еще какие-то данные, потом вписывала все это от руки в бланки, которые и выдавала затем людям. Таким образом, оформление одного билета занимало от десяти до сорока минут, в зависимости от направления, дальности поездки, срока бронирования и расторопности отдельно взятой тетушки.

На этом чудеса не закончились. Проезжая через речку Вазузу, где за неделю до того сошел с рельсов поезд, перевозивший цистерны с мазутом, я увидел мужиков, собирающих разлитое топливо в мешки. Удивительная технология! Легко было поверить дикторам центрального телевидения, рассказывавшим, будто ликвидация последствий займет месяц — ведь мазута много, а мужиков с мешками мало.

Жители Тверской области, к слову, все как один были исключительно любезны и приятны в общении. Нам с дедом помогали все — и вполне официальные чиновники, и простые люди. Как только узнавали, что мы из Сибири, тут же вспоминали сибирские дивизии – чувствовать себя невольным наследником таких гигантов было неловко. Военком Нелидовского района весь день носился с нами, организовывая встречу, транспорт и обед, а случайные прохожие не только показывали нам путь, но и провожали до ближайшего перекрестка, рассказывая между делом совершенно фантастические истории…

— А вода в речке почему такая черная? – спросил дед проходившего по мостику пенсионера.
— Да никто не знает.
— Может, из-за мазута?
— Нет, она уже давно такая.
— Неужели дно какое-то особенное?
— Нормальное дно, что вы… Карасики вон плавают, — махнул рукой в сторону невидимых рыб пенсионер, вежливо кивнул и продолжил свой путь.

Такое меланхоличное отношение ко всему очень характерно для жителей этих краев. Они всегда готовы поддержать беседу, но не стоит рассчитывать, что разговор получится содержательным.

Таковой была, например, полуторачасовая беседа с похмельным «водителем телеги» Лешей, отвозившим нас на своей видавшей лучшие времена кобыле за пятнадцать километров на погост. Он проводил нас в такие места, куда кроме как на телеге не доберешься. Поля, речки, овраги — и никаких дорог. Становится очень одиноко, когда смотришь на бесконечный одинаково зеленый пейзаж — и понимаешь, что на десятки километров вокруг едва ли найдется еще дюжина человек кроме тебя самого.

Особенно сильно начинаешь чувствовать безграничное одиночество, находясь на пустыре, где еще лет двадцать назад стояла деревенька. И таких мест действительно много. Если в родной Новосибирской области деревня хоть как-то живет, жители ее покидают неохотно, а молодые люди, бывает, даже возвращаются, получив высшее образование, то в центре России деревня, судя по всему, умерла давным-давно.

Двадцатипятилетний Леша вспоминал, что когда он был совсем маленьким, то уже тогда во многих селах жило не больше десятка семей. Куда делись остальные жители — одному богу известно.

— В этих деревнях уже лет двадцать никто-о-о не живет, — рассказал Леша, забавно растягивая слова.
— А почему уехали?
— Кто как. Одни в город подались, другие в столицу или в Ленинград уехали, — объяснил парень, отгоняя хлыстом оводов от лошадиного крупа. Судя по всему, за переименованиями населенных пунктов здесь давно перестали следить.
— А почему же не оставались в деревне?
— Так здесь же рабо-о-отать надо. Вставать в пять утра, за живностью ухаживать, в поле уходить.
— И что, все такие ленивые, что работать не хотят?
— Не ленивые. Просто сил уже не осталось у людей.

За такими разговорами мы добрались до пункта назначения — заброшенной деревни Липенское. В деревушке осталось всего два дома: в одном жил одинокий ветеран, во втором — семейная пара, к которой изредка приезжают дети и внуки. Продукты (товар, как тут говорят) в деревню привозил на телеге отец Леши, получающий за это семьсот пятьдесят рублей в месяц в райсобесе.

Деревню, которую, кажется, покинули не только жители, но и сама жизнь, находится на подступах к Европе — отсюда триста километров до Москвы, шестьсот километров до Риги и триста пятьдесят — до белорусской границы. И всего сотня метров до братского захоронения советских воинов, погибших, защищая эти места в сорок втором году.

Так я увидел могилу своего прадеда. Увидел три общих могилы, с памятником, пожухлыми венками и списками захороненных солдат. И в этих списках — прадед, от которого осталась строчка с фамилией и инициалами. Горицын А.И. С этим «А.И.» вышла история.

Прадеда звали Александр Ильич, но в суматохе боев политрук, оформлявший документы на погибших, записал его Ивановичем. Так и оставался прадед в архивах Александром Ивановичем, сильно осложняя жизнь своим детям. Дед потратил почти двадцать лет, выясняя место захоронения отца. «Горицын Александр Ильич в списках не значится» — сухо отвечали на письма во всех инстанциях. Восстановление истины растянулось на годы и тысячи километров – в определенный момент небольшая заметка в сибирской районной газете привлекла внимание бывшего сослуживца прадеда, оказавшегося к тому времени уже на Дальнем Востоке. К счастью, дед успел решить этот ребус, свести воедино противоречивые сведения и побывать на отцовской могиле за год до собственной смерти…

Мы подошли к погосту, помянули, помолчали. Потом налетел ветер. Тишина и полное безветрие — и вдруг начинается ураган, пригибающий деревья к земле и срывающий кепки.

Второй раз такой ветер начал дуть, когда мы зашли в один из двух оставшихся в деревне домов. Там до сих пор живет фронтовик со своей женой, очевидцы тех страшных боев. Старик служил в одной дивизии с прадедом, в полке, стоявшем чуть поодаль отсюда; за стаканом вина он рассказал, как его родная земля была пропитана кровью, как местная речушка переполнилась трупами советских и немецких солдат.

Дед читал письма, в которых сослуживцы его отца описывали события тех дней, а старик все курил и часто-часто моргал. Слез у него давно не осталось, поэтому все, что он мог — это кивать и кряхтеть. Мол, не врут, всё так и было.

Всё так и было.

Иллюстрация: Алексей Бархатов.

Article

Нам пишут

Много лет назад я получил письмо от Лены, которое почему-то до сих пор вызывает покалывание в боку и дрожь в губах. То есть, за все эти годы жизнь моя не изменилась, а сам я, такое чувство, попал во временную петлю, из которой не вырваться без изменения физических констант.

«Зашла сейчас в твой журнал, — писала тогда Лена. — Очень хорошие посты. Очень. Какие-то грустные, разочарованные, но очень искренние».

И правда, грусть, разочарование и искренность — это то, что всегда со мной.

«Илья, ты ведь такой хороший, — продолжала Лена. — Ну просто замечательный. Ну ты ведь нравишься куче людей. Даже куче девушек. Почему ты все ломаешь, не давая этому хоть какой-то шанс?»

Не знаю, Лена, не знаю. И раньше не понимал, почему так поступаю, а теперь, когда сложившийся паттерн, кажется, изменить уже нельзя, я запутался окончательно.

«Почему ты придумал себе какую-ту дебильную роль, а по-другому жить уже не можешь? — спрашивала Лена. — Почему ты настолько не любишь девушек, почему настолько не бережешь чувства других? Кто нужен тебе рядом? Кому ты позволишь заботиться о себе, кого не будешь обижать? Рядом с кем ты не будешь писать другим смс «Я соскучился», рядом с кем ты будешь не ИК, а ИЛЬЯ?»

Вот, кстати, веерная рассылка смс с одинаковым текстом «Я соскучился», «Как ты там?» и «Любимая, я бухаю» давно в прошлом. Может быть, люди все же могут измениться?

«Я не хочу видеть тебя в 30 лет разочаровавшимся и замкнутым алкоголиком. Я хочу, просто хочу, причем хочу очень-очень сильно, чтобы ты был счастливый и добрый. Чтобы ты был как маленький, не обманывал, не обижал, а любил тех, кто любит тебя».

В следующем году мне исполнится 30 лет, Лена, и я тоже всего этого хочу.

Article

Пока, пока, пока

Пока вы сочиняете электронные письма, выдумываете новые хитроумные смайлики и отправляете их друг другу через интернет-пейджеры (достоинства и недостатки которых вы, уверен, можете обсуждать часами), я танцую.

Пока вы ссоритесь, влюбляетесь, мечтаете убить собаку вашего соседа и планируете революции (которые должны, по вашему плану, состояться со дня на день), я выбрал композицию забавного француза Nikkfurie в плей-листе своего проигрывателя.

Пока вы курите травку, рисуете порно-сайты, проклинаете корпорацию, на которую работаете, и проводите четвертый день на новой работе (которую, скорее всего, уже через пару дней начнете проклинать), я танцую сиртаки. Сиртаки, друзья. Могу себе позволить это, потому что все то, что вы делаете сейчас, я, за редким исключением, уже сделал.

Have a nice day.

***

Пока ты набирал телефонные коды чужих городов, они забыли тебя. Вышли замуж, родили смешных детей. Они живут тут, пока ты был там.

Кого винить? Конечно, во всем виноват только ты. Только от мысли этой легче не становится, правда? Не становится. Не складыется. Не сложилось у тебя, нет.

Остается лишь утешать себя, думая о том, что, возможно, она разрешит тебе няньчиться с ее дочкой, которая так похожа на нее.

Вот чего ты дождался. А больше ничего не дождешься. Только дождь вот пошел.

***

Кажется, мы потеряли что-то важное, то, что составляло раньше большую часть нашей жизни. И теперь шумные компании, реки алкоголя, школьницы, знакомства по интернету, свидания вслепую, глянцевые журналы, молодежные музыкальные телеканалы, порно-звезды с силиконовыми бюстами на плакатах, бесплатные пригласительные в кино, пятьдесят смс за вечер и все разным адресатам, онлайн-дневники — всё это уже не вызывает былого энтузиазма и не приносит того удовольствия. Наверное, я стал слишком стареньким для этого.

С некоторых пор старый добрый приключенческий фильм с Николасом Кейджем и хорррроший порно-сайтец заменяют мне выход в свет.

С некоторых пор единственным романтическим переживанием стал флирт с девушкой из видеопроката, которая лучше меня знает, что я хочу посмотреть сегодня, но вряд ли догадывается, что на самом деле я хочу увидеть.

Новосибирск, 2005-2007.

Article

На барсука

print-barsuk

Однажды мы с дедом пошли охотиться на барсука… Эта фраза звучит как начало хорошей истории, но в действительности таким был финал хорошей истории, а началась она совсем иначе.

Однажды мы с дедом поехали на пасеку. Дед был пчеловодом. Ну, то есть, он был человеком разнообразных интересов и талантов, среди которых, к примеру, было собирание автомобилей из выброшенных запчастей. Так он собрал сначала «Шкоду», с кузовом скорой помощи, а потом и двадцать четвертую «Волгу». Он, наверное, собирал бы машины из мусора и дальше, но бабушка запретила ему эту прихоть, заявив однажды, что хочет впервые в жизни поездить на нормальном автомобиле. Так в семье появилась новенькая темно-синяя «шестерка» (дед говорил, что во всем Черепаново есть только две «шестерки» такого цвета; с хозяином второй они уважительно здоровались при редких встречах).

На этих темно-синих «Жигулях» мы с дедом и поехали на пасеку. Это была не первая пасека, которую я посетил, так что пчеловодческий быт оказался мне знаком и близок. Мы проверяли ульи, откачивали мед, дед с парой других стариков обсуждали погоду и ее влияние на пчелиную производительность труда, а я внимательно слушал и время от времени многозначительно сплевывал, подражая мужикам-курильщикам.

Ближе к вечеру, когда все эти хлопоты завершились, а пчелы вернулись в ульи и заснули, мои старики сели у костра и начали рассказывать истории о фронтовом детстве, сдабривая их изрядным количеством водочки и нехитрой закуской. Ближе к полуночи истории закончились, а водка еще оставалась, тут-то самый древний мужичок, опытный пасечник Федотыч, и услышал шорохи барсука на соседнем поле.

Я не знаю, как этот сухой подвыпивший старик расслышал звуки на пшеничном поле, до которого было метров сто пятьдесят, а то и двести. Скорее всего, он ничего не слышал, а просто сконструировал себе реальность, но тогда никто такими вопросами не озаботился. Все просто поверили в шорохи и почему-то сразу решили, что издает их именно барсук.

Подступивший было сон потерял актуальность, пьяненькие пенсионеры вскочили на ноги и принялись обсуждать план захвата барсука. Ведущую роль в этом плане отвели дерзкой, но трусливой дворняжке, охранявшей пасеку неизвестно от кого. Дворняге предстояло выследить барсука на поле и загнать его в засаду, где его поджидали бы старички во главе с опытным Федотычем.

Уже через пару минут плану суждено было измениться. Дворняга трусливо побежала в противоположную сторону от пшеничного поля, после чего пожилые выпивохи решили, что загонять барсука в засаду должен растерянный школьник Илюха. Результат был предсказуем: школьник и вооруженные лопатами старики-разбойники минут десять бегали по полю с истошными криками, забыв, где потенциальный охотничий трофей, а где засада.

Так мы с дедом ходили на барсука.

Иллюстрация: Алексей Бархатов.

Article

Лиха беда

Дорогие россияне, открывать текстовый блог в 2012 году — явный признак надвигающегося слабоумия. Сейчас тексты пишут и читают только те, кому за это платят, все остальные предпочитают другие способы проведения досуга.

«Хотим видео, картинки и инфографику», — кричат одни. «Дайте нам интерактив», — требуют другие. «Лайк и ретвит», — рычат третьи. Что мы, дорогие россияне, можем ответить на такие призывы? Go fuck yourselves.

Этот малозаметный журнал станет чем-то вроде реинкарнации ЖЖ образца 2005 года. Для тех наших читателей, кто в те смутные времена ходил в среднюю школу, напомним в двух словах формат: короткие, абзаца на два-три, заметки о жизни и смерти, любви и ненависти, похмелье и, кхм, похмелье.

Истории о людях — старых знакомых и случайных встречных — будут появляться здесь с непредсказуемой регулярностью. Репортажи об алкотрипах займут значительное место на этих страницах. Признания в любви незнакомым девушкам, как и семь лет назад, будут разбавлять наше невнятное бормотание о судьбах мира.

Оставайтесь, в общем, на связи, дорогие россияне.

Иллюстрация: Алексей Бархатов.