Article

Кончита

Познакомились сегодня с Кончитой. Кончите восемьдесят четыре года и по вечерам она сидит на скамейке напротив ресторана, где работает, кажется, вся ее семья. Ресторан называется «У Сальваторе», а сам Сальваторе то ли сын, то ли зять Кончиты. Не знаю, зачем старушка наблюдает за трудами своих многочисленных родственников: возможно, она их контролирует, а может приносит им удачу.

Ресторан, кстати, отличный, обязательно загляните туда, когда будете в Трапани. Особенно Сальваторе удаются мидии, он вытворяет с ними совершенно невероятные вещи: я, например, съел что-то около трех килограммов. Ну, или не три, но, по крайней мере, удовольствия получил много.

И, да, если встретите Кончиту, передавайте ей привет.

Article

Баба Рая

Бабушка у меня мировая. Из её невероятных историй можно составить книгу и лучше сразу готовиться к двухтомнику. Не исключено, что моя страсть к сочинительству досталась от именно бабы Раи.

Через полгода после рождения бабушки наша семья впервые попала на страницы прессы. В сентябре 1941 года районная газета опубликовала проникновенную речь её отца на колхозном собрании. Всё для фронта, всё для победы, сказал предпенсионного возраста мужик и вскоре сам отправился бить фашистов. На войне он дошёл до Вены, пропитавшись, вспоминает бабушка, по пути европейскими ценностями. Вернувшись после победы в родную деревню, он сразу начал внедрять цивильные порядки. В глухом сибирском селе в конце пятидесятых он заставлял дочерей носить брюки и коротко стричься. Был, то есть, трендсеттером, если не сказать — стилягой.

Когда Рая подросла, в её жизни начали происходить совсем уж голливудские истории. Однажды зимой она вышла с работы в метель. Не принято было тогда выходить в метель, но юную Раю это не остановило — она всегда верила в свои силы. Поход едва не закончился трагедией. Очень скоро Рая заблудилась, начала кружить по пояс в снегу. Вот и смерть моя пришла, думала она, а я ведь даже не пожила толком. Но вместо смерти девушку догнал Толька, младший брат её, как сказали бы сегодня, бойфренда и будущего супруга Юры. Он вытащил Раю и пурги и отвёл домой. Оказалось, она бродила кругами в ста метрах от двора.

Вскоре Рая и Юра решили пожениться и тут опять традициям не было места. Жених взял паспорт невесты и через пару дней довольный вернул его со штампом: знакомый председатель сельсовета совершил обряд в отсутствие виновницы торжества.

Бабушкой Рая стала чрезвычайно рано — в сорок два. Была она тогда всего на десять лет старше меня сегодняшнего. Готов ли я сейчас к внукам? Чрезвычайно сомневаюсь. Но бабушка справилась с внезапной ношей с честью. Недаром она всегда верила в свои силы. Баба Рая и деда Юра меня, по сути, и воспитывали в середине лихих восьмидесятых. Они были для меня ролевыми моделями. Деду я пытался подражать, бабушкой восхищался. Самым, конечно, невероятным для юного лентяя был её ежедневный ритуал: каждое утро бабушка делала зарядку. Она и сейчас начинает день с зарядки, а ещё поёт в хоре, и это уже не говоря о хлопотах по поддержанию порядка в двухэтажном деревенском доме.

Хотел бы я в семьдесят пять делать зарядку по утрам, но в тридцать два даже выбраться из-под одеяла порой не просто. Надо, пожалуй, как когда-то в детстве брать пример с бабушки и начать верить в свои силы.

Article

Давай поженимся

Насте Парфеновой.

print-marry

«Давай поженимся!» — сказал мой дедушка моей бабушке пятьдесят четыре года назад. Тогда, конечно, он еще не был моим дедушкой, а она не была бабушкой — я появился на свет парой десятилетий позже. Так что будем использовать имена, которыми они сами называли тогда друг друга.

«Давай поженимся!» — предложил Юра своей подруге Рае. Юре — двадцать пять, Рая на шесть лет моложе. Они дружили больше года — пили чай, ходили на танцы и в кино, где ревнивый Юра выкупал билеты на соседние места, чтобы другие парни не садились рядом с его любимой. Рая работала в райцентре, Юра жил в деревушке в восемнадцати километрах от нее и регулярно приезжал в гости на служебной «Победе». Начальник Раи однажды сказал ей, что сжигающий такими темпами государственный бензин ухажер рано или поздно разорит родной район.

Юра, трудившийся шофером в сельсовете, был серьезным молодым человеком — обещаний зря не давал и слово держал. И он твердо решил жениться на Рае. Юная Рая не думала пока о семье, но ухаживания взрослого и красивого парня ей, конечно, льстили.

Юрку в районе знали как сына Горицына — фельдшера, который больше двадцати лет лечил жителей окрестных сел от всех болезней, включая душевные травмы. Старший Горицын погиб на фронте в 1942 году. Уважение к нему со стороны земляков перешло по наследству к детям, так что все считали, что Рае с Юрой повезло.

Когда в октябре тысяча девятьсот шестидесятого года Юра предложил подруге пожениться, она не сразу нашлась, что ответить. Отказать — значит обидеть, да и Юрка ей, в общем, нравился. Но выйти за него, уйти из дома старшей сестры и жить с мужем… Взрослая жизнь пугала. Отведя взгляд в сторону, Рая наконец ответила, что против свадьбы она ничего не имеет и согласилась бы на Юркино предложение, но вот ЗАГС ей не нравится.

— Не хочу в ЗАГС, стесняюсь, — сказала девушка. — Вот если бы можно было без него… — Ей казалось, что таким ответом она охладит пыл жениха и отложит решение сложного вопроса на некоторое время.

— Давай паспорт! — потребовал он. — Отвезу в сельсовет, Петька нас распишет. — Петька был лучшим другом Юры и по совместительству председателем сельсовета.

Шутки и озорство Горицына были всем известны, и Рая торжественно вручила парню свой паспорт. В конце концов, даже интересно, что он придумает в этот раз.

Прошло несколько дней. Сердечко Раи покалывало — а вдруг!.. Юра, конечно, тот еще шутник, но кто его знает…

В следующую субботу Рая не пошла на танцы — предчувствие заставило остаться дома. Интуиция не подвела — вечером Юра приехал к ней в гости на служебной «Победе». Остановил машину у крыльца, зашел в дом.

Рая впервые увидела друга в костюме и туфлях — своих у него точно не было, значит взял у кого-то из друзей. Сердечко ее уже не покалывало, а отчаянно колотилось.

— Вот! — сказал Юра, протягивая два паспорта и свидетельство о браке, подписанное председателем сельсовета.

Рая села на диван. Юра присел рядом.

Так поженились дедушка и бабушка.

Иллюстрация: Алексей Бархатов.

Article

Черное на белом

Я встречал его несколько раз во дворе.

Сухой старик с густыми, еще седыми, волосами и щегольской прической в черной инвалидной коляске появлялся на улице редко, но старался проводить там как можно больше времени. Белая кепка с пластиковым козырьком во время дождя, темные очки в нелепой роговой оправе в солнечные дни — казалось, у деда есть решение на случай любой погоды.

Он подолгу смотрел на небо (его определенно занимали оставляющие белые следы в облаках самолеты), изредка улыбался проходящим мимо девушкам (которые, конечно, не замечали дедушку) и хмурился, когда видел малолетних придурков, пьющих пиво или энергетик у подъезда.

Старик сам ездил на своей коляске по дорожкам мимо мусорных баков и детской площадки, но подняться по лестнице до лифта не мог. Сначала его относил туда сын — такой же сухой и седой. Потом сын куда-то исчез и деду стали помогать соседи. Старик выбирался на улицу все реже.

Сегодня кто-то оставил его черную инвалидную коляску в белоснежном сугробе у мусорных баков.

  • Комментарии к записи Черное на белом отключены
  • Filed under: старики
Article

Таксист

print-taxi

— Куда едем? Ну, да вокзала домчим за десять минут. Ты откуда сам? О, я работал в Новосибирске. А в Красноярске по делам?

Да, я знаю про этот молодежный форум, вожу участников до пристани и обратно. Лекцию, говоришь, читал? Интересно. А девчонки-то там были? Все в коротких шортиках? Сексуальные! А ко мне всё мужики подсаживаются, не везет что-то. Вчера вез двух ваших москвичей, очень плохо им было. Пили, видать, всю ночь. Они рассказывали, что лагерь этот — каникулы по сравнению с «Селигером». Там, говорят, на зарядку выгоняют, пить запрещают — как в армии. У нас-то с этим попроще.

Академгородок ваш зачах уже, как здешний, или держится пока?.. Это хорошо, что не все ученые разбежались. Мы вот все просрали. Институт биофизики наш совсем загибается, никого там не осталось, считай. Я сам университет заканчивал, наукой занимался и многих знаю.

В восьмидесятые работал на космической программе. А друг мой, компьютерщик, инженер, снимает теперь комнатку в своем институте, который давным-давно только арендой и занимается, и там с паяльником сидит, технику чинит. И зарабатывает, представь, нормально… Так-то все у нас нормально.

Как с погодой в Новосибирске? У нас тоже все в дыму было, только-только рассеялся. Я за баранкой ведь подрабатываю, а работаю так-то в МЧС, недавно как раз с пожаров вернулся. Слышал, как в Тыве восемь парашютистов сгорели? Их десантом сбрасывали с техникой, чтобы на земле тушили, они выпрыгнули, приземлиться не успели, как их стеной огня накрыло. Ужас, конечно. Хоронили в закрытых гробах. Или вот еще случай был. Двое умельцев, одному пятьдесят лет, второй — шофер, остановились в поле, чтобы траву жечь, канистру достали, а жара ведь под сорок, там пары вспыхнули — и канистра эта, ты меня извини, звезданулась. Тот, что постарше, погиб, а шофер — в больнице с ожогами. Пожары сейчас везде, в России лес горит, в Америке. Только в Африке не горит.

Почему не получается тушить? Вот ты правильно сказал — нет технических решений. Не умеем еще со стихией бороться. Пена, вертолеты — это же крохи, когда тайга горит.

Хачиков у вас тоже много? Ну да, их теперь везде много. Все, приехали. Сто пятьдесят. А помельче нет? Ну давай тогда без денег, бесплатно тебя довез. Ты парень хороший, береги себя.

Иллюстрация: Алексей Бархатов.

Article

Фуга в кармане

После премьеры современного прочтения оперы «Фауст» — с конями, стриптизерами и красным лимузином на сцене — утонченная дама пенсионного возраста вышла на улицу, оглянулась по сторонам и задала своей подруге самый подходящий в этой ситуации вопрос: «А где здесь караоке?»

Article

Вот тебе крест

Старушка, продающая хлеб в киоске, закрывает его вечером и осеняет крестным знамением дверь и каждую стену. Потом смотрит с тоской по сторонам и уходит домой.

Не старая еще женщина идет за юной девушкой в мини-юбке и периодически крестится ей вслед. Не сворачивает, не делает замечания, просто крестится.

Батюшка в рясе с айфоном у уха выходит из банка напротив Храма Христа Спасителя, останавливается у обочины и трижды крестится, не прекращая разговора.

У этой страны сложные отношения с религией.

Article

Эмиграция из очереди

print-emigration

— А вы почему не эмигрировали? — строго спросила пожилая женщина в очереди к врачу. — Что вас может держать в этой стране?

Я растерялся. Во-первых, это определенно не тот вопрос, который ждешь услышать в поликлинике. Я был готов к обсуждению цен на лекарства, деятельности правительства и сталинской политики, но точно не к этому. Во-вторых, я действительно не знаю, что ответить на этот вопрос.

Почему я не эмигрировал?.. Возможно, потому что меня там никто не ждет, никто туда не приглашал, и вообще, — непонятно, что там делать. Один мой добрый друг, переводчик-синхронист с немецкого, рассказал мне, в ответ на вопрос, почему не уехал он, про знакомых русских эмигрантов в Германии. Рассказ был долгим и печальным, там фигурировали фразы «люди второго сорта» и «нахлебники». Возможно, я остался, потому что не хочу быть таким нахлебником и чувствовать себя человеком второго сорта.

С другой стороны, мне хорошо здесь. Мне нравится заниматься любимым делом. Нравятся красивые девушки на улицах. Нравятся пейзажи с березками, ну как без них. Смогу ли я прожить без всего этого? Вероятно, да. Но стоит ли тогда уезжать? Не факт.

Обо всем этом я думал, когда пожилая женщина задала мне свой вопрос об эмиграции. Ее выцветшие глаза терпеливо ждали ответа. Но как в одной фразе выразить весь мой ворох мыслей? Так что я отделался стандартным:

— Не уехал, потому что не понял пока, зачем.

Женщину явно расстроил мой ответ.

— Да, — произнесла она. — Вы утратили нашу хватку.

Какую хватку, о чем она?! Я на всякий случай кивнул.

— Я не националист, — доверительно сообщила моя собеседница. — Но вы посмотрите вокруг! — Тут она выразительно оглядела приемный покой и кивнула в сторону табличек с нерусскими фамилиями на дверях кабинетов.

— Я не националист, — повторила пожилая женщина. — Но вы ни в одной стране мира не увидите такого засилья евреев и китайцев. Это же каждый третий! Я понимаю, откуда они появились, — это переселенцы во время войны. Но это же не повод!..

В этот момент я очень хотел провалиться сквозь кафельный пол. Заметив мой опущенный к полу взгляд, женщина подхватила:

— Да я выросла среди этих клеточек!

Из последующего монолога выяснилось, что ее сын эмигрировал в Англию двадцать лет назад, потом забрал с собой какую-то Лерочку, которая знала язык, а потом — внимание — нашел брата в соцсетях. Брат, разумеется, тоже эмигрировал.

Полагаю, я и дальше узнавал бы подробности жизни этой мужественной женщины в мире, управляемом евреями и китайцами в белых халатах, но тут из кабинета вышел ее спутник, и они удалились, костеря отечественную медицину.

И только тогда я понял, как ответить на ее первый вопрос. Я остался здесь, потому что нигде больше не услышу таких поразительных историй.

Иллюстрация: Алексей Бархатов.

Article

Покинутая земля

print-land

Когда в июне две тысячи пятого года дед предложил съездить с ним в Тверскую область, чтобы побывать на могиле его отца, моего прадеда, я, конечно, согласился. С одной стороны, я хотел отдать дань памяти предку, с другой — меня всегда привлекали места, в которых раньше бывать не доводилось. Но, как это часто бывает, поездка, задумывавшаяся едва ли не туристической, превратилась в путешествие не только в географию, но и историю страны.

В Тверской области меня, выросшего в тепличных условиях большого города, поразили не столько красота пейзажей, сколько удивительные особенности местного быта. Например, на вокзале в городке Нелидово — райцентре, в центральной гостинице которого мы с дедушкой остановились — не было компьютера, и кассиры оформляли билеты вручную, так, как это делали, наверное, в позапрошлом веке.

Процесс выглядел следующим образом: тетушка-кассир на станции Нелидово звонила в Великие Луки, диктовала паспортные данные пассажира, уточняла наличие мест, получала номера билетов и еще какие-то данные, потом вписывала все это от руки в бланки, которые и выдавала затем людям. Таким образом, оформление одного билета занимало от десяти до сорока минут, в зависимости от направления, дальности поездки, срока бронирования и расторопности отдельно взятой тетушки.

На этом чудеса не закончились. Проезжая через речку Вазузу, где за неделю до того сошел с рельсов поезд, перевозивший цистерны с мазутом, я увидел мужиков, собирающих разлитое топливо в мешки. Удивительная технология! Легко было поверить дикторам центрального телевидения, рассказывавшим, будто ликвидация последствий займет месяц — ведь мазута много, а мужиков с мешками мало.

Жители Тверской области, к слову, все как один были исключительно любезны и приятны в общении. Нам с дедом помогали все — и вполне официальные чиновники, и простые люди. Как только узнавали, что мы из Сибири, тут же вспоминали сибирские дивизии – чувствовать себя невольным наследником таких гигантов было неловко. Военком Нелидовского района весь день носился с нами, организовывая встречу, транспорт и обед, а случайные прохожие не только показывали нам путь, но и провожали до ближайшего перекрестка, рассказывая между делом совершенно фантастические истории…

— А вода в речке почему такая черная? – спросил дед проходившего по мостику пенсионера.
— Да никто не знает.
— Может, из-за мазута?
— Нет, она уже давно такая.
— Неужели дно какое-то особенное?
— Нормальное дно, что вы… Карасики вон плавают, — махнул рукой в сторону невидимых рыб пенсионер, вежливо кивнул и продолжил свой путь.

Такое меланхоличное отношение ко всему очень характерно для жителей этих краев. Они всегда готовы поддержать беседу, но не стоит рассчитывать, что разговор получится содержательным.

Таковой была, например, полуторачасовая беседа с похмельным «водителем телеги» Лешей, отвозившим нас на своей видавшей лучшие времена кобыле за пятнадцать километров на погост. Он проводил нас в такие места, куда кроме как на телеге не доберешься. Поля, речки, овраги — и никаких дорог. Становится очень одиноко, когда смотришь на бесконечный одинаково зеленый пейзаж — и понимаешь, что на десятки километров вокруг едва ли найдется еще дюжина человек кроме тебя самого.

Особенно сильно начинаешь чувствовать безграничное одиночество, находясь на пустыре, где еще лет двадцать назад стояла деревенька. И таких мест действительно много. Если в родной Новосибирской области деревня хоть как-то живет, жители ее покидают неохотно, а молодые люди, бывает, даже возвращаются, получив высшее образование, то в центре России деревня, судя по всему, умерла давным-давно.

Двадцатипятилетний Леша вспоминал, что когда он был совсем маленьким, то уже тогда во многих селах жило не больше десятка семей. Куда делись остальные жители — одному богу известно.

— В этих деревнях уже лет двадцать никто-о-о не живет, — рассказал Леша, забавно растягивая слова.
— А почему уехали?
— Кто как. Одни в город подались, другие в столицу или в Ленинград уехали, — объяснил парень, отгоняя хлыстом оводов от лошадиного крупа. Судя по всему, за переименованиями населенных пунктов здесь давно перестали следить.
— А почему же не оставались в деревне?
— Так здесь же рабо-о-отать надо. Вставать в пять утра, за живностью ухаживать, в поле уходить.
— И что, все такие ленивые, что работать не хотят?
— Не ленивые. Просто сил уже не осталось у людей.

За такими разговорами мы добрались до пункта назначения — заброшенной деревни Липенское. В деревушке осталось всего два дома: в одном жил одинокий ветеран, во втором — семейная пара, к которой изредка приезжают дети и внуки. Продукты (товар, как тут говорят) в деревню привозил на телеге отец Леши, получающий за это семьсот пятьдесят рублей в месяц в райсобесе.

Деревню, которую, кажется, покинули не только жители, но и сама жизнь, находится на подступах к Европе — отсюда триста километров до Москвы, шестьсот километров до Риги и триста пятьдесят — до белорусской границы. И всего сотня метров до братского захоронения советских воинов, погибших, защищая эти места в сорок втором году.

Так я увидел могилу своего прадеда. Увидел три общих могилы, с памятником, пожухлыми венками и списками захороненных солдат. И в этих списках — прадед, от которого осталась строчка с фамилией и инициалами. Горицын А.И. С этим «А.И.» вышла история.

Прадеда звали Александр Ильич, но в суматохе боев политрук, оформлявший документы на погибших, записал его Ивановичем. Так и оставался прадед в архивах Александром Ивановичем, сильно осложняя жизнь своим детям. Дед потратил почти двадцать лет, выясняя место захоронения отца. «Горицын Александр Ильич в списках не значится» — сухо отвечали на письма во всех инстанциях. Восстановление истины растянулось на годы и тысячи километров – в определенный момент небольшая заметка в сибирской районной газете привлекла внимание бывшего сослуживца прадеда, оказавшегося к тому времени уже на Дальнем Востоке. К счастью, дед успел решить этот ребус, свести воедино противоречивые сведения и побывать на отцовской могиле за год до собственной смерти…

Мы подошли к погосту, помянули, помолчали. Потом налетел ветер. Тишина и полное безветрие — и вдруг начинается ураган, пригибающий деревья к земле и срывающий кепки.

Второй раз такой ветер начал дуть, когда мы зашли в один из двух оставшихся в деревне домов. Там до сих пор живет фронтовик со своей женой, очевидцы тех страшных боев. Старик служил в одной дивизии с прадедом, в полке, стоявшем чуть поодаль отсюда; за стаканом вина он рассказал, как его родная земля была пропитана кровью, как местная речушка переполнилась трупами советских и немецких солдат.

Дед читал письма, в которых сослуживцы его отца описывали события тех дней, а старик все курил и часто-часто моргал. Слез у него давно не осталось, поэтому все, что он мог — это кивать и кряхтеть. Мол, не врут, всё так и было.

Всё так и было.

Иллюстрация: Алексей Бархатов.

Article

Театральные бабушки

Пришло время признаться: я очень люблю театральных бабушек. Годы работы в окружении стареющих волокит из театральных и музыкальных училищ способствуют формированию у этих очаровательных билетеров, гардеробщиц и администраторов совершенно удивительного чувства юмора и отношения к жизни.

Сегодня в одном из, кхм, учреждений культуры я стал свидетелем потрясающего диалога о любви к театру и всепрощении.

Я изучал афишу, ожидая старого товарища, а рядом оживленно беседовали две основательные женщины — билетерша и ее подруга. Заметив меня, билетерша безапелляционно заявила:

— Подходите ближе, вам же совсем ничего не видно!

Это было правдой.

— Зинаида Павловна сейчас отойдет, — продолжила она.

Мы с Зинаидой Павловной послушали убедительную женщину и поменялись местами. Теперь изучать афишу стало гораздо комфортнее.

— Что вы там выбираете? — поинтересовалась билетерша. — У нас все спектакли хорошие, смело идите на любой.

— Обязательно сходите на сегодняшнюю премьеру, — присоединилась к разговору Зинаида Павловна. — Это такая премьера! Вы себе не простите, если пропустите ее.

Я почти ей поверил.

— Вы себе не простите! — напирала Зинаида Павловна. — А я себе прощу. Потому что я завтра на нее пойду!

Добрая женщина ошибалась на мой счет.

Я вообще многое себе прощаю.